* Мне не жалко двадцатого века. Пусть кончается, будь он неладен, Пусть хмелеет, вокзальный калека, От свинцовых своих виноградин. То ли лагерная дискотека, То ли просто бетономешалка - Уж какого бы прочего века, Но двадцатого точно не жалко. Жалко прошлого. Он, невзирая На обилие выходок пошлых, Нам казался синонимом рая - И уходит в разряд позапрошлых. Я, сосед и почти современник, Словно съехал от старого предка, Что не шлет мне по бедности денег, Да и пишет стеснительно-редко - А ведь прежде была переписка, Всех роднила одна подоплека... Все мы жили сравнительно близко, А теперь разлетелись далёко. Вот и губы кусаю, как отпрыск, Уходя из-под ветхого крова. Вслед мне парой буравчиков острых - Глазки серые графа Толстого: Сдвинув брови, осунувшись даже, С той тоскою, которой не стою, Он стоит в среднерусском пейзаже И под ручку с графиней Толстою, И кричит нам в погибельной муке Всею силой прощального взгляда: Ничему вас не выучил, суки, И учил не тому, чему надо! Как студент, что, в Москву переехав, Покидает родные надгробья, Так и вижу - Тургенев и Чехов, Фет и Гоголь глядят исподлобья, С Щедриным, с Достоевским в обнимку, Все раздоры забыв, разногласья, Отступившие в серую дымку И сокрытые там в одночасье, Словно буквы на старой могиле Или знаки на древнем кинжале: Мы любили вас, все же любили, Хоть от худшего не удержали - Да и в силах ли были? Такие Бури, смерчи и медные трубы После нас погуляли в России... Хоть, по крайности, чистите зубы, Мойте руки! И медленно пятясь, Все машу, - но никак не отпустит Этот кроткий учительный пафос Бесполезных последних напутствий - Словно родственник провинциальный В сотый, в тысячный раз повторяет Свой завет, а потомок нахальный Все равно кошелек потеряет. А за ними, теряясь, сливаясь С кое-как прорисованным фоном И навеки уже оставаясь В безнадежном ряду неучтенном, - Машут Вельтманы, Павловы, Гречи, Персонажи контекста и свиты, Обреченные данники речи, Что и в нашем-то веке забыты, И найдется ли в новом столетье, Где варить из развесистой клюквы Будут суп, и второе, и третье - Кто-то, истово верящий в буквы? Льдина тает, финал уже явен, Край неровный волною обгрызен. Только слышно, как стонет Державин Да кряхтит паралитик Фонвизин, Будто стиснуты новой плитою И скончались второю кончиной, - Отделенный оградой литою, Их не слышит потомок кичливый. А другой, не кичливый потомок, Словно житель Казани, Сморгони Или Кинешмы, с парой котомок Едет, едет в плацкартном вагоне, Вспоминает прощальные взгляды, И стыдится отцовой одежды, И домашние ест маринады, И при этом питает надежды На какую-то новую, что ли, Жизнь столичную, в шуме и блеске, Но в припадке мучительной боли Вдруг в окно, отводя занавески, Уставляется: тот же пейзажик, Градом битый, ветрами продутый, Но уже не сулящий поблажек И чужеющий с каждой минутой, - И рыдает на полочке узкой, Над кульками с домашней закуской, Средь чужих безнадежный чужак, Прикусивший зубами пиджак. © Дмитрий Быков, 2000-2026. © Сетевая Словесность, 2000-2026.